Маяковский болел сифилисом

Смерть Маяковского

Маяковский болел сифилисом

Владимир Владимирович Маяковский (1893-1930) считается выдающимся советским поэтом. Кроме поэзии он также занимался драматургией, написанием киносценариев, пробовал себя в роли кинорежиссёра и киноактёра. Принимал активное участие в работе творческого объединения “ЛЕФ”.

То есть мы видим яркую творческую личность, невероятно популярную в 20-е годы прошлого столетия. Имя поэта знала вся страна. Кому-то его стихи нравились, а кому-то не очень.

Действительно, они были несколько специфичны и находили признание у сторонников именно такого своеобразного выражения своего внутреннего мира.

Но у нас разговор пойдёт не о творчестве поэта. По сей день вызывает множество вопросов неожиданная смерть Маяковского, наступившая 14 апреля 1930 года. Владимир Владимирович умер в возрасте 36 лет.

Это тот самый счастливый жизненный период, когда с одинаковой иронией смотришь и на тех, кто старше, и на тех, кто младше тебя.

Впереди ещё много-много лет жизни, но судьбоносный путь творца почему-то оборвался, оставив в душах людей чувство растерянности, перемешанного с недоумением.

Естественно, было следствие. Провели его органы ОГПУ. Официальное заключение гласило – самоубийство. С этим можно согласиться, так как творческие натуры по своей сути очень непредсказуемы. Они видят окружающий мир несколько не так, как другие люди.

Вечно какие-то метания, сомнения, разочарования и постоянный поиск чего-то всё время ускользающего. Одним словом, очень трудно понять, что они хотят получить от этой жизни. И вот на пике разочарования к виску или сердцу подносится холодное дуло пистолета.

Выстрел, и все проблемы решаются сами собой наиболее простым и проверенным способом.

Однако самоубийство Владимира Владимировича оставило очень много вопросов и неясностей. Они явно указывают на то, что не было никакого самоубийства, а было убийство.

Причём осуществили его официальные государственные органы, которым изначально положено оберегать граждан от необдуманных и опасных поступков. Так где же истина? В данном случае она не в вине, а в фактах, явно указывающих не просто на уголовное, а политическое преступление.

Но чтобы понять суть вопроса, нужно знать частности. Поэтому мы вначале поподробнее познакомимся с семейством Бриков, с которым нашего героя связывали долгие близкие отношения.

Брики

Лиля Юрьевна Брик (1891-1978) – известный советский литератор и её муж Осип Максимович Брик (1888-1945) – литературный критик и литературовед. Эта пара познакомилась с молодым талантливым поэтом в июле 1915 года. После этого в жизни Маяковского начался новый этап, который продолжался 15 лет вплоть до его смерти.

Владимир и Лиля влюбились друг в друга. Но Осип Максимович не стал помехой этому чувству. Троица начала жить вместе, чем вызвала много пересудов в литературных кругах. Что там и как было, для данного повествования несущественно.

Гораздо важнее знать, что Бриков и Маяковского связывали не только духовные, но и материальные отношения. При советской власти поэт вовсе не был бедным человеком. Вполне естественно, что частью своих доходов он делился с Бриками.

Маяковский и Лиля Брик

Можно допустить, что именно поэтому Лиля старалась всеми силами привязать Владимира к себе. С 1926 года троица жила в московской квартире, которую получил поэт. Это Гендриков переулок (ныне переулок Маяковского).

Находится он в самом центре Москвы недалеко от Таганской площади. У Бриков же не было возможности получить в то время отдельную квартиру.

Огромный город жил в коммуналках, а собственную жилплощадь имели лишь выдающиеся личности, приносящие весомую пользу существующему режиму.

С 1922 года произведения Маяковского стали печатать в крупных изданиях. Гонорары были такими большими, что троица начала проводить много времени заграницей, останавливаясь в дорогих отелях. Поэтому не в интересах Бриков было разрывать отношения с даровитым и наивным поэтом, который был хорошей дойной коровой.

Сердечные дела Владимира Маяковского

Находясь в полной зависимости от Лили Брик, наш герой время от времени вступал в интимные отношения с другими женщинами. В 1925 году он ездил в Америку и завёл там любовный роман с Элли Джонс.

Она была эмигранткой из России, поэтому языковый барьер им не мешал. От этой связи 15 июня 1926 года родилась девочка, получившая имя Хелен (Елена). Она здравствует по сей день.

Является философом и писателем, поддерживает тесную связь с Россией.

В 1928 году Маяковский познакомился в Париже с Татьяной Яковлевой. По ходу дела Владимир купил Лили Брик французский автомобиль. Выбирал он его вместе с Яковлевой. Для Москвы в то время это было немыслимой роскошью. Поэт захотел создать со своей новой парижской пассией семью, но та не изъявила желания ехать в большевистскую Россию.

Третий слева Эйзенштейн, далее Полонская, Брик, Маяковский

Однако Владимир не терял надежду соединить себя узами Гименея с Татьяной и наконец-то распрощаться с Бриками. Это, естественно, не входило в планы Лили. В апреле 1929 года она познакомила поэта с молодой и красивой актрисой Вероникой Полонской, которая уже 4 года была замужем за актёром Михаилом Яншиным.

Наш герой всерьёз увлёкся девушкой, которая была младше его на 15 лет. Очень кстати пришло известие из Парижа, что якобы Яковлева выходит замуж за родовитого француза. Поэтому Владимир быстро забыл заграничную пассию и сосредоточил всё своё внимание на Веронике. Именно эта девушка и стала основным свидетелем трагедии, ведь смерть Маяковского произошла практически у неё на глазах.

Возможная причина смерти

Если допустить, что Владимира Владимировича убили, то зачем это было сделано, кому он мешал? В 1918 году поэт неразрывно связал свою судьбу с партией большевиков.

Он был трибуном, проповедующим идеи мировой революции. Поэтому и пользовался таким огромным успехом у различных издательств.

Ему платили огромные гонорары, обеспечили отдельным жильём, но взамен требовали преданности и лояльности.

Однако к концу 20-х годов в произведениях поэта стали проскальзывать нотки разочарования существующим режимом.

Впереди ещё были годы коллективизации, страшный голод, репрессии, а Владимир Владимирович уже душой почувствовал смертельную опасность, нависшую над страной.

Ему всё труднее становилось восхвалять существующую реальность. Приходилось всё чаще переступать через своё понимание мира и нравственные принципы.

В стране набирала силу волна ликования. Все восхищались или делали вид, что восхищались достижениями социалистического строя, а Маяковский начал сатирически обличать всякую “дрянь”.

Это звучало диссонансом по отношению к восторженному хору подхалимов и приспособленцев. Власть очень быстро почувствовала, что поэт стал другим. Он изменился, причём в опасную для режима сторону. Первой ласточкой стала критика его пьес “Клоп” и “Баня”.

Затем исчез портрет из литературного журнала, и развернулась травля в прессе.

Наряду с этим поэта начали опекать чекисты. Они стали регулярно заходить в гости на правах добрых знакомых, ведь Лиля Брик любила принимать гостей. Но одно дело, когда приходят друзья-литераторы, а другое, когда в квартиру заходит с дружеским визитом сотрудник ОГПУ. Не надо также забывать, что Осип Максимович Брик в 1919-1921 годах являлся сотрудником ЧК. А бывших чекистов не бывает.

Вся эта опёка осуществлялась для того, чтобы проверить благонадёжность поэта. Результаты оказались для Владимира Владимировича плачевными. Было принято решение его убрать. По-другому и быть не могло, ведь перековавшийся трибун мог нанести большой идеологический вред коммунистическому режиму.

Последний день жизни поэта

Смерть Маяковского, как уже говорилось, наступила 14 апреля 1930 года. Бриков в Москве не было: они ещё в феврале уехали заграницу. Поэт решил воспользоваться их отсутствием, чтобы наконец-то порвать ведущие в никуда затянувшиеся отношения.

Он хотел создать нормальную семью и для этого выбрал Веронику Полонскую. В первых числах апреля он делает денежный взнос в жилищный кооператив, чтобы приобрести себе квартиру, а имеющуюся жилплощадь оставить сластолюбивой и корыстной парочке.

В понедельник 14 апреля поэт в 8 часов утра приезжает к Полонской и увозит её к себе. Здесь между ними происходит разговор. Владимир требует, чтобы Вероника оставила мужа и ушла прямо сейчас к нему. Женщина говорит, что не может вот так сразу бросить Яншина.

Она не отказывает Маяковскому, заверяет, что любит его, но ей нужно время. После этого Полонская покидает квартиру, так как в 10-30 у неё репетиция в театре. Она выходит в парадное и тут слышит звук револьверного выстрела.

Вероника вбегает обратно в комнату буквально через мгновение после ухода и видит, что Владимир лежит на полу с раскинутыми руками.

Вскоре приехала следственная группа, но не из милиции, а из контрразведки. Возглавлял её начальник секретного отдела ОГПУ Яков Саулович Агранов (1893-1938).

Его появление можно объяснить тем, что он курировал творческую интеллигенцию. Место происшествия было осмотрено, тело поэта сфотографировано.

Было найдено предсмертное письмо Владимира Владимировича, датированное 12 апреля. Агранов прочитал его вслух и положил в карман кителя.

Ближе к вечеру появился скульптор Константин Луцкий. Он сделал гипсовую маску с лица усопшего. Вскрытие вначале не хотели делать, так как и так было ясно, что поэт умер от выстрела в сердце.

Но поползли слухи, что Маяковский болел сифилисом, что и послужило причиной трагедии. Патологоанатомам пришлось вскрыть тело, но никаких серьёзных отклонений в органах обнаружено не было. В газетах написали, что поэт скончался от скоротечной болезни.

Под некрологом подписались друзья, и на этом дело закончилось.

Убийство или самоубийство?

Так как всё-таки следует охарактеризовать смерть Маяковского? Убийство это было или самоубийство? Чтобы пролить свет на данный вопрос, начнём, как и положено, с предсмертной записки. Вот её текст:

“Всем… В том, что умираю, не вините никого и не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама, сестра, товарищи, простите, но у меня другого выхода нет. Лиля, люби меня.

Товарищ правительство, моя семья – это Лиля Брик, мама, сестра и Вероника Полонская. Буду благодарен, если ты устроишь им сносную жизнь. Начатые стихи передайте Брикам, они разберутся. Как говорится – инцидент исчерпан, любовная лодка разбилась о быт. Я с жизнью в расчёте, и ни к чему перечень взаимных болей, бед и обид. Счастливо оставаться”.

Вот такое завещание, написанное, согласно дате, 12 апреля. А роковой выстрел прозвучал 14 апреля. При этом ещё и состоялось любовное объяснение с Вероникой, хотя поэт знал, что должен вот-вот умереть. Но несмотря на это, настаивал, чтобы возлюбленная немедленно оставила мужа. В этом есть какая-нибудь логика?

Интересно ещё то, что последнее письмо Владимир Владимирович написал карандашом. У него были деньги, чтобы купить кооперативную квартиру, а вот на ручку даже мелочи не нашлось.

Впрочем, у погибшего была собственная очень хорошая ручка с роскошным золотым пером. Он её никому никогда не давал в руки, а писал только ей. Но в самый ответственный момент своей жизни взял в руки карандаш.

Им, кстати, и почерк подделать гораздо проще, чем ручкой.

В своё время Сергей Эйзенштейн заявил в узком кругу друзей, что если внимательно ознакомиться со стилем письма, то можно утверждать, что написано оно не Маяковским. Так кто же тогда произвёл на свет это творение. Может быть, в аппарате ОГПУ нашёлся сотрудник, взявший на себе столь несвойственные ему обязанности?

В архиве хранится уголовное дело за номером 02-29. Это как раз дело о самоубийстве В. В. Маяковского. Вёл его следователь И. Сырцов. Так вот, в протоколе осмотра не упоминается предсмертное письмо, как будто его и не было. Так же нет экспертизы рубашки, которая была на поэте в момент смерти. А ведь она могла многое рассказать следствию.

Но самое главное, из дела абсолютно неясно, где находилась Полонская, когда прозвучал роковой выстрел. То ли она стояла возле поэта, то ли уже вышла из комнаты. Как впоследствии утверждала сама Вероника, она вышла в парадное и только там услышала звук выстрела.

Однако, судя по бумагам, её поведение можно трактовать по-разному. Женщина сбегала вниз по лестнице, и раздался выстрел, либо выбежала с криком из комнаты, и именно в этот момент поэт застрелился.

Так может быть, она увидела у Владимира в руке пистоле, испугалась и попыталась скрыться? Создаётся впечатление, что следователь вообще не нуждался в чётком и ясном ответе.

Закрыли уголовное дело 19 апреля. При этом осталось загадкой, нашли возле тела пистолет или нет. Как лежало тело? Головой к двери или головой вглубь комнаты.

Если в помещение зашёл кто-то посторонний и выстрелил, то Владимир Владимирович должен был упасть назад, то есть головой вглубь комнаты. Но ничего определённого здесь сказать нельзя. Таким образом, можно сделать вывод, что следственные действия велись крайне небрежно.

Представляли они собой чистую формальность. Вся работа делалась не ради установления истины, а ради галочки, что такая работа была проделана.

Так что вывод напрашивается сам собой. Поэта убили сотрудники ОГПУ, но представили это дело как самоубийство. Оно было благополучно помещено в архив и пылилось на полках вплоть до 90-х годов XX века. А с кого спросишь через 60 лет? Тем более что люди Ягоды, в том числе и Агранов, были расстреляны в 37-38 годах. Так что возмездие в любом случае свершилось.

Кто остался в выигрыше после смерти Маяковского?

Смерть Маяковского оказалась на руку Лили Брик. Про Осипа Максимовича разговор не идёт, так как его семейная жизнь с любвеобильной женой закончилась разводом. А вот Лилю советское правительство признало законной наследницей ушедшего из жизни поэта. Она получила его кооперативную квартиру и денежные сбережения.

Но самое главное – архивы, которые, по сути, являлись народным достоянием. Однако и это не всё. Так называемая “вдова” Маяковского с 1935 года стала получать проценты с проданных сочинений поэта. А печатались они миллионными тиражами, так как посмертно Владимир Владимирович был признан самым лучшим и талантливым поэтом советской эпохи.

Что же касается Полонской, то без двух минут жена не получила ничего. Впрочем, нет. Она получила сплетни, разговоры за спиной, злорадные ухмылки. Последней точкой в этой эпопее стал развод с мужем. Ну что тут поделаешь. Так уж устроен этот мир. Кто-то находит, а кто-то теряет. Но будем оптимистами. Народная мудрость гласит: “Что не случается – всегда к лучшему”.

Игорь Томшин

Источник: https://www.factruz.ru/history_mistery/mayakovsky.htm

«На груди было кровавое пятно»: как погиб Маяковский

Маяковский болел сифилисом

Несмотря на всесоюзную славу и востребованность, 36-летний Владимир Маяковский жил в коммунальной квартире и лишь мечтал об отдельной жилплощади для себя и своей возлюбленной Вероники Полонской. 1930-й год складывался для него не слишком удачно. Поэт много болел, страдал от одиночества и недостаточно лояльного, по его мнению, тона советской прессы. Не имела успеха премьера пьесы «Баня».

Весной Маяковскому отказали в визе для заграничной поездки, а за два дня до трагедии, 12 апреля, у него состоялась тяжелая встреча с читателями в Политехническом институте.

С мест прозвучало много нелестных выкриков. Поэта повсюду преследовали ссоры и скандалы. Как следствие, его психическое состояние становилось все более нестабильным.

В книге Владимира Радзишевского «Между жизнью и смертью: Хроника последних дней Владимира Маяковского» отмечается, что утром в воскресенье, 13 апреля, к нему в квартиру № 12 по адресу Лубянский проезд, дом №3 постучалась незнакомая женщина — свояченица художника Натана Альтмана, Мария Малаховская.

Ей нужны были проживавшие здесь ранее Лиля и Осип Брики, но они почти два месяца назад уехали в Европу. Маяковский настолько поразил ее своим угнетенным состоянием, что Малаховская предложила ему поехать вместе с ней в Ленинград.

И поэт, оживившись, уже взял трубку, чтобы заказать билеты на поезд, но вспомнил о неотложных московских делах и дал отбой.

Рассказывали, будто он проникся такой благодарностью за искреннее сочувствие, что прочитал незваной гостье предсмертное письмо и сказал: «Я самый счастливый человек в СССР и должен застрелиться».

После ее ухода Маяковский позвонил в Федерацию писателей и попросил включить его в делегацию, которая отправится в Ленинград в ответ на приезд ленинградцев в Москву. Он согласился выступить на их вечере через два дня, во вторник, 15 апреля.

Днем Маяковский позвонил своей возлюбленной артистке Веронике Полонской и предложил съездить на бега. Девушка ответила, что уже договорилась отправиться на ипподром с актерами Михаилом Яншиным и Борисом Ливановым.

Около 16:00 Маяковский появился в цирке на Цветном бульваре, где примерно 500 человек занимались подготовкой спектакля по его пьесе «Москва горит (1905 год)».

По воспоминаниям очевидцев, у него было «совершенно белое, перекошенное лицо, глаза какие-то воспаленные, горящие, белки коричневатые».

Вечером Маяковский пришел в гости к писателю Валентину Катаеву, но того еще не было дома. Дверь открыл его друг, художник Владимир Роскин. Не застав Катаева, поэт стал недовольно и нервно ходить по комнате. Чтобы его успокоить, Роскин предложил сыграть в маджонг. Они сели за стол и переворошили двухслойные фишки из бамбука с костью.

Маяковский закурил. По Роскину, Катаев появился только в половине десятого. Затем он вышел на Сретенку за вином. Еще чуть позже пришли Полонская в сопровождении актеров Яншина и Ливанова. Ближе к полуночи на вечеринку заглянул журналист Василий Регинин.

Все эти люди видели Маяковского в его последнюю ночь в квартире Катаева в Малом Головином переулке.

«Когда вместе с Яншиным и Ливановым появилась Полонская, Маяковский, который ее искал и наконец дождался, стал еще более мрачным и взвинченным. Вопреки обыкновению, он не поддерживал словесную игру, не нападал и не защищался. Ничем не рискуя, его стали задирать. Особенно старался Ливанов: положение обязывало.

— Маяковский, все хорошие поэты скверно кончали: то их убивали, то они сами убивали себя. Когда же вы застрелитесь?

Маяковский ничего не ответил, резко встал из-за стола и вышел в соседнюю комнату. Хозяйка дома не выдержала:

— Зачем вы его обижаете? Вы разве не видите, что он сам не свой?

Тогда Валентин Катаев нарочито громко, чтобы было слышно за стенкой, хохотнул:

— Что ты беспокоишься? Маяковский не застрелится. Эти современные любовники не стреляются», — такой диалог приводится в «Хронике» Радзишевского.

Компания разошлась около четырех утра. А в восемь Маяковский договорился встретиться с Полонской для серьезного разговора. Вероятно, той ночью он так и не лег спать.

В итоге поэт заехал за актрисой около половины десятого 14 апреля 1930 года. Вскоре они отправились на Лубянку. Времени для разговора было совсем мало, поскольку Полонская торопилась на работу.

«Был яркий, солнечный, замечательный апрельский день, — написала она в мемуарах. — Совсем весна.

— Как хорошо, — сказала я. — Смотри, какое солнце. Неужели сегодня опять у тебя вчерашние глупые мысли. Давай бросим все это, забудем… Даешь слово?»

Когда Полонская отправилась в сторону выхода из квартиры Маяковского, грянул выстрел.

Ленинградская «Красная газета» сообщала: «Сегодня в 10 часов 17 минут в своей рабочей комнате… покончил с собой Владимир Маяковский. Прибывшая скорая помощь нашла его уже мертвым. В последние дни Маяковский ничем не обнаруживал душевного разлада и ничто не предвещало катастрофы.

Сегодня утром он куда-то вышел и спустя короткое время возвратился в такси в сопровождении артистки МХАТа Х. Скоро из комнаты Маяковского раздался выстрел, вслед за которым выбежала артистка Х. Немедленно была вызвана карета скорой помощи, но еще до ее прибытия Маяковский скончался».

Известно, что поэт настаивал на разводе Полонской, с которой встречался уже второй год, и даже записался в писательский кооператив в проезде Художественного театра, куда вместе с ней собирался переехать жить.

Утром 14 апреля 1930 года у нее была назначена репетиция с режиссером Владимиром Немировичем-Данченко. Как рассказывала Полонская журналу «Советский экран» в 1990 году, она боялась опоздать, что злило Маяковского.

«Он запер двери, спрятал ключ в карман, стал требовать, чтобы я не ходила в театр, и вообще ушла оттуда. Плакал… Я спросила, не проводит ли он меня. «Нет», — сказал он, но обещал позвонить. И еще спросил, есть ли у меня деньги на такси. Денег у меня не было, он дал двадцать рублей.

Я успела дойти до парадной двери и услышала выстрел. Заметалась, боялась вернуться. Потом вошла и увидела еще не рассеявшийся дым от выстрела.

На груди Маяковского было небольшое кровавое пятно. Я бросилась к нему, я повторяла: «Что вы сделали?..» Он пытался приподнять голову. Потом голова упала, и он стал страшно бледнеть. Появились люди, мне кто-то сказал: «Бегите, встречайте карету скорой помощи… Выбежала, встретила. Вернулась, а на лестнице мне кто-то говорит: «Поздно. Умер…» — вспоминала артистка в пожилом возрасте.

Пуля пробила сердце, легкое и почку. Трагедию усугубила распространившаяся по Москве сплетня о сифилисе, который якобы и вынудил поэта свести счеты с жизнью.

«В том, что умираю, не вините никого, и, пожалуйста, не сплетничайте, покойник этого ужасно не любил», — так начиналось подготовленное заранее прощальное письмо поэта.

В предсмертной записке Маяковский, в частности, написал: «Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская».

По факту смерти Маяковского было заведено уголовное дело. Как сообщала «Правда», следствие отрабатывало версию о самоубийстве, вызванном «причинами чисто личного порядка, не имеющими ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта».

«Самоубийству предшествовала длительная болезнь, после которой он еще не оправился», — подчеркивалось в газетной статье.

Согласно рассказу современного судмедэксперта Александра Маслова, который приводит в своей книге «Роковой выстрел» историк культуры, автор докторской диссертации о поэте Леонид Кацис, днем 14 апреля тело Маяковского было перевезено в квартиру в Гендриковском переулке, где он постоянно проживал.

Присутствовавший при исследовании художник Николай Денисовский снял с поэта рубашку, предварительно разрезав ее ножницами. Одновременно скульптор сделал с лица Маяковского гипсовую маску, повредив кожу правой щеки. В большой комнате этой квартиры научные сотрудники Института мозга в 20 часов извлекли мозг покойного.

Он весил 1700 г и, как констатировали эксперты, не представлял «сколько-нибудь существенных отклонений от нормы». После извлечения мозга другой скульптор снял вторую маску.

Вскрытие тела произвел в ночь с 14 на 15 апреля известный патологоанатом Владимир Талалаев.

Как вспоминала впоследствии его внучка, «несколько дней профессор был в подавленном состоянии, никому ничего не рассказывал о той ночи.

Лишь позднее сказал, что сам производил вскрытие его тела в клинике и что разговоры об убийстве Маяковского безосновательны. Это самоубийство». Вопреки слухам, венерических заболеваний выявлено не было.

Тем не менее, по словам бывшего директора Государственного музея Владимира Маяковского, автора нескольких книг о нем Светланы Стрижневой, определенной популярностью во все времена пользовалась версия о преднамеренном убийстве поэта.

«Он не производил впечатление человека, который способен совершить самоубийство, — говорила она РИА Новости в 2010 году. — Он был подтянутым, пунктуальным, оптимистичным, остроумным, веселым. Для стороннего взгляда казалось совершенно невозможным, что человек, который пишет такие стихи, на «ты» разговаривает с солнцем, что этот человек вдруг может взвести курок.

Только близкие знали, что он был легко ранимым, мнительным во время болезни, раздражительным и даже грубым в период депрессии.

14 апреля он находился в состоянии крайнего нервного напряжения и раздражения. Если бы на сегодняшний день были документы, которые сказали, в чем была причина этого раздражения, то наверное факт самоубийства не вызывал бы никаких сомнений. Но поскольку этих документов у нас нет, то отсюда и возникают все эти вопросы, и тема продолжает муссироваться».

Сторонники версии об убийстве тоже расходятся в своих суждениях. Если верить их утверждениям, Маяковский мог стать жертвой неизвестного, к преступлению могли быть причастны бывшие супруги Брики или высокопоставленные деятели ОГПУ Генрих Ягода и Яков Агранов, которые дружили и общались с поэтом.

Тело Маяковского было кремировано в первом московском крематории около Донского монастыря. Первоначально прах находился в местном колумбарии, но в 1952 году урну перенесли и захоронили на Новодевичьем кладбище.

Источник: https://www.gazeta.ru/science/2020/04/13_a_13047349.shtml

Самоубийство Маяковского: исписался? бабы? деньги? сифилис? | Костя Черненко

Маяковский болел сифилисом

Стояли такие же прекрасные солнечные дни, как сейчас. Апрель, совсем весна.

Утром 14 числа 1930 года по Москве поползло известие: покончил с собой Маяковский. Москва не поверила: было 1 апреля по старому стилю. Луначарский, когда ему позвонили, чертыхнулся и повесил трубку: что за дурацкие шутки! Телефон зазвонил снова, и тут нарком схватился за сердце. Оказалось, что это всерьез.

В Лондон, куда уехали Брики, полетела телеграмма; Пастернак, рыдающий в комнате, где лежал самоубийца, мысленно видел, как ее получат, эту телеграмму, как протянут в отчаянии руки и упадут в беспамятстве. Это вряд ли, не на таких напали.

Начались разговоры. Исписался? Бабы? Деньги? Сифилис?

«Разговоры и сплетни среди публики наивны, пошлы, нелепы, – писал в донесении на имя руководителя секретного отдела ОГПУ агент по кличке Арбузов. – Разговоры в литературно-художественных кругах значительны. Романтическая подкладка совершенно откидывается.

Говорят, здесь более серьезная и глубокая причина. В Маяковском перелом произошел уже давно, и он сам не верил в то, что писал, и ненавидел то, что писал».

В подтверждение агент приводит цитаты про «роясь в нынешнем окаменевшем г…», про «я себя смирял, становясь на горло собственной песне», «мне агитпроп в зубах навяз» и так далее.

И вот еще что пишет Арбузов Агранову: «И если в конце стихотворения [«Во весь голос»] он опять вдруг становится революционным поэтом, то эти определенно фальшивые строки вызваны паническим ужасом перед той мыслью, что советская власть сотрет память о нем из умов современников».

А газетная шумиха, связанная о смертью Маяковского, докладывает агент, ее в обществе называют комедией для дураков, чтобы перед заграничным общественным мнением представить смерть Маяковского как смерть революционера, погибшего из-за личной драмы.

Что же, значит, в литературно-художественных кругах думали, что не из-за личной?

По понятным причинам мемуаристы эту тему не развивали и о том, что Маяковский, заигравшись с властями, оказался в ловушке, не писали. Поэтому мы можем только гадать, что там было на самом деле.

Заметим только, что Яков Агранов был вхож в дом Бриков и хорошо знал Маяковского.

Это тот самый Агранов, который по поручению Ленина и Дзержинского составлял списки интеллигентов, высланных из СССР в 1922 году, а позже «курировал» творческую публику посредством, так сказать, личной дружбы и агентурных разработок. Потом он возглавит следствие по делу Кирова, а затем он станет одним из главных организаторов процессов 1930-х годов.

«Это было все задолго до процессов, – глухо напишет потом художница Лавинская. – Знать мы ничего не могли, но инстинктивно чувствовали неладное. Так просто, от личных неудач не мог застрелиться Маяковский». Что она хотела сказать? Что Маяковскому тоже светил процесс или что он почувствовал себя одним из тех, с чьего идеологического благословения пойдут эти процессы?

Или что организованная газетная травля, начавшаяся после «Бани» («Издевательское отношение к нашей действительности весьма показательно», «Продукция у Маяковского на этот раз вышла действительно плохая, и удивительно, как это случилось, что Театр имени Мейерхольда польстился на эту продукцию») могла кончиться для него так же, как она кончится для того же Мейерхольда, Булгакова и других?

Потом-то напишут: он прекрасно все понимал, что это – не литературная критика, а организованная сверху кампания, санкционированная его любимой партией его любимых большевиков. Не зря никто из руководящих товарищей не пришел на выставку «20 лет работы», на которой Маяковский отчитывался за все сделанное. Знак свыше?

Когда-то автор «Флейты-позвоночника» влюбился в революцию, написал для нее задыхающиеся, фантастические стихи, а потом и не заметил, как от страсти к революции («О, звериная! О, детская! О, копеечная! О, великая!») плавно перешел к браку с ее лучшей подругой – советской властью. И эта подруга вцепилась в него своими толстыми пальцами и потребовала отдать ей душу. Он и отдал – как бы на дело революции.

Можно представить себе, какие чувства он испытывал, когда, спустившись с невероятных высот лирической поэзии к чудовищному рифмоплетству («ГПУ – это нашей диктатуры кулак сжатый.

Храни пути и речки, кровь и кров, бери врага, секретчики, и крой, КРО! »), обнаружил, что жертва его не оценена, что за отданную партии душу не скажут спасибо ни «Правда», ни «Известия», ни рабочий класс.

Тут, конечно, застрелиться – самое оно.

Однако же интеллигенция и ближний круг ахали: какая неожиданность! Застрелился, кто бы мог подумать!

Потом-то уже вспомнят, что товарищ давно ходил как в воду опущенный, метался между разными РАППами и прочими организациями, менял платформы – кто теперь помнит эти РАППы и эти платформы? И как-то так получится, что никто не спросит: а что с вами, Владимир Владимирович, такое? Никто в глаза не посмотрит и не увидит там… впрочем, что могли увидеть средней руки советские литераторы?

Кстати, глаза. «Глаза у него были несравненные, – скажет о нем Юрий Олеша, – большие, черные, с таким взглядом, который, когда мы встречались с ним, казалось, только и составляют единственное, что есть в данную минуту в мире.

Ничего, казалось, нет сейчас вокруг вас, только этот взгляд существует».

Дальше он пишет, что в ту пору был молод, но пропускал любовное свидание, если мог увидеть Маяковского; и снова про его глаза необыкновенной красоты и силы, про всю его фигуру, привлекавшую всеобщее внимание, и про ощущение чудесной значимости, исходившее от этой фигуры, про то, как Маяковский заполнял собой любое пространство, в котором появлялся, про его метафоры, про его родство с европейской поэзией, про то, как он был добр и даже нежен с друзьями, как гениально острил, и так далее, и тому подобное.

В последние полгода, вспоминал Кассиль, Маяковский стал неузнаваем. Говорил, что все ему страшно надоело. Со всеми перессорился. Жаловался на одиночество: «Девочкам нужен только на эстраде». И добавлял неаппетитное: «Есть у вас женщина, которой не противно взять в руки ваши грязные носки? Счастливый вы человек».

Главный редактор «Известий» Иван Гронский уж на что, казалось бы, неблизкий Маяковскому человек, а и тот говорил: он был почти невменяемый. «И все это видели, и все мне об этом говорили, – рассказывал Гронский, добавляя: – Видимо, Маяковский был болен, был в нем какой-то надлом. Отдохнуть бы ему. Уехать, развеяться. Что ж он визу-то не попросил? Мы бы визу ему бы сделали».

Зимой 1930 года ночью, после сдачи номера, Гронский встретил Маяковского на Тверском бульваре. Пошли гулять. Старые большевики, сказал Гронский, к вам, Владимир Владимирович, относятся отрицательно. Ваши расхождения с партией в философско-этических вопросах более глубокие, чем вы думаете.

Почему, спросил Маяковский, ведь я же работаю на Советскую власть и на революцию как ломовая лошадь? А просто вы, Владимир Владимирович, футурист и формалист, а партия – она стоит на позициях реализма, с каковых ни один художественно грамотный большевик никогда не сходил.

«Может, вы кое в чем и правы», – ответил Маяковский.

Плавно перешли на личное. «На Сережку бабы вешались, – сказал Маяковский, имея в виду Есенина, – а от меня бежали и бегут. Я не понимаю почему». И стал перечислять: вот такая-то, и такая-то, и та, и эта… А семьи-то и нет. Брики? Это не семья.

Чистая правда: Маяковскому было 37, а семьи у него не было, и все отчаянные попытки ее завести раз за разом обламывались. Последняя его любовь, жена актера Яншина Вероника Полонская, вроде бы и согласилась выйти за него, но пропустить ради него репетицию и остаться прямо сейчас, утром 14 апреля с ним в его комнатушке на Лубянке отказалась.

А уже несколько дней, как было написано предсмертное письмо, заряжен был браунинг, и оставалось только нажать курок, что и было сделано, как только Вероника вышла из комнаты. Она закричала и заметалась, а дальше – что дальше? Статья в «Известиях» в лучших советских традициях («оборвалась яркая кипучая жизнь», «боролся за дело рабочего класса», «рабочий класс сохранит в памяти»).

Вскрытый череп, мозг, изъятый для изучения. Что поделаешь: раз уж ты советский поэт, будь любезен и мозги свои отдать советскому институту.

Чудовищные похороны за счет Моссовета: красный гроб, военный караул, грузовик, зачем-то обитый железом. И носки заграничных ботинок, подбитые железными же подковками, о которых Маяковский говорил: вечные.

Эти подковки запомнили те, кто стоял в карауле у гроба. Дым над трубой крематория. Первый день после похорон.

В этот день у Бриков был чай, описанный художницей Лавинской. После этого описания многое про общую жизнь Бриков и Маяковского становится понятно. «Все тихо, спокойно, уютно. Брик продолжил прерванный нашим приходом рассказ о загранице. Я сидела истуканом. Все, что угодно, но такого спокойствия я не ожидала!»

Надо сказать, что спокойствия-то как раз можно было ожидать. Лиля Юрьевна была женщина привычная, тренированная. Самоубийством Маяковский пугал ее с юности, мало пугал – даже и стрелялся уже 13 лет назад, но случилась осечка.

Это все, так сказать, проза, а в стихах тема суицида была раскрыта целиком и полностью. Взять раннюю «Флейту-позвоночник».

«Все чаще думаю, – сообщает нам автор во первых строках, – не поставить ли лучше точку пули в своем конце?»

Позже Лиля Юрьевна напишет сестре Эльзе, что проклинает свою поездку, что Володя бы ужасно издерган и впадал в истерику от малейшей ерунды, что грипп его измучил и что, будь она в Москве, он остался бы жив. Ну да, ну да, возможно, но не факт.

К тому времени она была с Маяковским в довольно прохладных отношениях. Он не оставил ей прощального письма (единственное письмо было адресовано «всем»), не дал телеграммы: приезжай, дорогая, мне плохо. А между тем за несколько дней до 14-го он был совершенно безумен, и это было очевидно всем, кто видел его в эти проклятые дни.

А что же советская власть, которая, если верить тогдашним разговорам, вполне могла вытравить Маяковского из советской литературы? Советская власть подмяла Маяковского под себя.

Она в лице товарища Сталина лично одобрила статью Ивана Гронского о Маяковском (Гронский зачитывал ее по телефону), напечатанную «Известиями» 15 апреля, организовала изучение худших его стихов в школах, благодаря чему поколения несчастных школьников возненавидели Владимира Владимировича лютой и вполне оправданной ненавистью. Советская власть вымарала Лилю Юрьевну с фотографий, на которых они вместе, и постаралась забыть ее имя, как и имена других его женщин: революционному поэту женщины не положены. Советская власть издавала правильные книжки о нем и не печатала неправильные. Ну разве что мизерным тиражом, для узкого круга.

Потому что в неправильных-то книжках те, кто его помнил, писали о нем: сумасшедшая, дикая впечатлительность. Необузданная фантазия, склонность все доводить до предела. Во всем чрезмерность. Любая мелочь вырастала в трагедию. Цветы дарил охапками, конфеты – по десять коробок зараз.

Очень был мнительный и всегда проверял, нужен ли он или не нужен. Славу любил (слава ведь подтверждение нужности). Очень был одинок. Очень боялся старости. Трудно сходился с людьми, плохо их понимал, часто ошибался. Азартен был невероятно: до утра мог резаться в карты или на бильярде. Отлично одевался, вещи предпочитал заграничные.

Был болезненно чистоплотен: руки мыл по сто раз на день.

И каким-то чудом при такой брезгливости проглядел свой фатальный союз с властью и чертями у нее на службе.

Источник: https://maxpark.com/user/3729742190/content/484946

Владимир Маяковский

Маяковский болел сифилисом

Пароход подошел, завыл, погудел — и скован, как каторжник беглый. На палубе 700 человек людей, остальные — негры. Подплыл катерок с одного бочка̀. Вбежав по лесенке хро̀мой, осматривал врач в роговых очках: «Которые с трахомой?» Припудрив прыщи и наружность вымыв, с кокетством себя волоча, первый класс дефилировал мимо улыбавшегося врача.

Дым голубой из двустволки ноздрей колечком единым свив, первым шел в алмазной заре свиной король — Свифт. Трубка воняет, в метр длиной. Попробуй к такому — полезь! Под шелком кальсон, под батистом-лино́ поди, разбери болезнь. «Остров, дай воздержанья зарок! Остановить велите!» Но взял капитан под козырек, и спущен Свифт — сифилитик. За первым классом шел второй.

Исследуя этот класс, врач удивлялся, что ноздри с дырой, — лез и в ухо и в глаз. Врач смотрел, губу своротив, нос под очками взмо́рща. Врач троих послал в карантин из второклассного сборища. За вторым надвигался третий класс, черный от негритья. Врач посмотрел: четвертый час, время коктейлей питья. — Гоните обратно трюму в щель! Больные — видно и так.

Грязный вид… И вообще — оспа не привита. — У негра виски́ ревмя ревут. Валяется в трюме Том. Назавтра Тому оспу привьют — и Том возвратится в дом. На берегу у Тома жена. Волоса густые, как нефть. И кожа ее черна и жирна, как вакса «Черный лев». Пока по работам Том болтается, — у Кубы губа не дура — жену его прогнали с плантаций за неотработку натурой.

Луна в океан накидала монет, хоть сбросся, вбежав на насыпь! Недели ни хлеба, ни мяса нет. Недели — одни ананасы. Опять пароход привинтило винтом. Следующий — через недели! Как дождаться с голодным ртом? — Забыл, разлюбил, забросил Том! С белой рогожу делит! — Не заработать ей и не скрасть. Везде полисмены под зонтиком. А мистеру Свифту последнюю страсть раздула эта экзотика.

Потело тело под бельецом от черненького мясца̀. Он тыкал доллары в руку, в лицо, в голодные месяца. Схватились — желудок, пустой давно, и верности тяжеловес. Она

решила отчетливо:

«No!», — и глухо сказала:

«Jes!».

Уже на дверь плечом напирал подгнивший мистер Свифт. Его и ее наверх в номера взвинтил услужливый лифт. Явился Том через два денька. Неделю спал без просыпа. И рад был, что есть и хлеб, и деньга и что не будет оспы. Но день пришел, и у кож в темноте узор непонятный впеплен. И дети у матери в животе онемевали и слепли.

Суставы ломая день ото дня, года календарные вылистаны, и кто-то у тел половину отнял и вытянул руки для милостыни. Внимание к негру стало особое. Когда собиралась па́ства, морали наглядное это пособие показывал постный пастор: «Карает бог и его и ее за то, что водила гостей!» И слазило черного мяса гнилье с гнилых негритянских костей. — В политику этим не думал ввязаться я.

А так — срисовал для видика. Одни говорят — «цивилизация», другие —

«колониальная политика».

Анализ стихотворения «Сифилис» Маяковского

Вернувшись из вояжа по США, Владимир Владимирович Маяковский пишет хлесткую сатиру, карикатуру на западное общество.

Стихотворение написано в первой половине 1926 года. Его автору в эту пору исполнилось 33 года, он сотрудничает со всеми центральными газетами, активно публикуется, попробовал себя в качестве кинодраматурга, много путешествует и призывает углубить революцию, распространив ее на весь мир.

По жанру – авангардная поэма, по размеру – акцентный стих с перекрестной рифмовкой, едва уловимой из-за типичного для В. Маяковского расположения текста лесенкой. Лирический герой – социалист в Америке, наблюдающий прибытие парохода. «На палубе 700 человек», не считая «негров» (критика расовой сегрегации).

Врач осматривает прибывших на предмет обнаружения заразы: которые с трахомой? Все выявленные будут помещены в карантин или вовсе не допущены на берег. «Припудрив прыщи»: поэт со знанием дела сообщает о методах маскировки сифилиса. «Наружность вымыв»: гигиена прежде всего. «Первый класс»: пассажиры элитных кают. Доктор и эти хозяева жизни заговорщицки улыбаются друг другу.

Спускается по трапу и «свиной король» с литературной фамилией Свифт. Поэт хотел бы придирчивого осмотра его шелковых кальсон, но «попробуй к такому – полезь!» Среди приехавших вторым классом – люди с «дырой в ноздрях» (тоже симптом). Но только трое отправлены в карантин. Движется третий класс, «черный от негритья». Ноздри в порядке, но «оспа не привита».

Дальше – рассказ о доле чернокожего Тома и его жены. Колоритный портрет жены: волосы, как нефть, кожа, как вакса (сравнения). Оказывается, ее «прогнали с плантаций» за отказ похотливому плантатору. Есть нечего, только опостылевшие ананасы, от которых у обоих изжога. Негритянка подозревает запаздывающего мужа в измене.

Подумывает она уже и стянуть хоть немного еды, но «везде полисмены». Богач Свифт соблазняет ее долларами, не сдавшись под натиском плантатора, тут она сдается. Наконец, Том сходит на берег. В финале оба с обезображенным носом, оба больны сифилисом. Выпад против верующих – герой «постный пастор» и его слова о каре. В.

Маяковский уверяет, что предельно объективен в изображении «колониальной политики». Если это цивилизация, то пусть лучше дикость, убеждает он.

Море перечислений, сравнений (как каторжник), есть числительные для правдоподобия (700, троих), уменьшительные суффиксы, подчеркивающие иронию (катерок, бочка), метафоры (из двустволки ноздрей, алмазной заре, виски ревмя ревут), инверсия (осматривал врач), просторечия, сниженная лексика (воняет, валяется, болтается, губа не дура), гипербола (в метр длиной), олицетворение (луна накидала). Вереница вопросов, восклицаний, прямая речь, иностранные словечки. Само название – очередной вызов общественному и эстетическому вкусу.

Бескомпромиссный борец с социальным неравенством, В. Маяковской в поэме «Сифилис» представляет на суд читателя картинку с натуры.

Слушать аудио-стихотворение:

Читать стих поэта Владимир Маяковский — Сифилис на сайте РуСтих: лучшие, красивые стихотворения русских и зарубежных поэтов классиков о любви, природе, жизни, Родине для детей и взрослых.

Источник: https://rustih.ru/vladimir-mayakovskij-sifilis/

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.